крошка и забракованные, мелкие молнии, вот они-то и обтачиваются острыми гранями облачного льда, становятся яркими, злыми, кусачими. Они рождаются вне воли Кователя, и тем они, самовольные, коварны.

Об этом помнили и всадник, и дракон – обходили обитель малых нерожденных молний и ледяной искристой взвеси, лавировали меж белых и сине-серых массивов… дыхание застывало паром, а в глазах двоилось от радужного блеска. Тэнно-Йэстен не сразу понял, что это не от того, что ветер выжимает колкие слезы из глаз, а оттого, что воздух, по-прежнему пронизанный ярким солнцем, полон сияющей ледяной взвеси. Кто бы сказал сейчас, что внизу, на земле этот же солнечный свет несет горячее тепло! Искристые льдинки сияли, клубился облачный пар, катил тяжелой волной грозовой фронт – как так вышло, что тот из спящего великана у самого горизонта превратился в плывущую прямо на всадника громаду, Йэстен понимал плохо. Понимал только, что надо еще снижаться и еще забирать в сторону – хоть потоками теплого воздуха снизу их и тащило неудержимо вверх, надо снижаться.

Они не успели. Их точно обняло со всех сторон ватным тяжким одеялом, оглушило холодом, снова вытолкнуло в искристый свет… а потом – громкий треск, ярчайшая вспышка, чернота перед глазами.

Запах опаленной выделанной кожи, запах горелого дерева, и больно плечам – крылья потоками ветра неприятно вывернуло, горит бок, точно плетью огрели, щиплет руки и лицо, кожу под чешуей, и почему-то совсем ничего не видно, а дышать так тяжело! А самое страшное – воздух больше не держит, крылья не слушаются, и падение все длится и длится – спиралью закручивается вокруг воздух, и у Тэнно только и осталось сил – вцепиться в своего друга и отчаянно, на грани гаснущего сознания крикнуть:

– Силас! Эррос! Аааайи!

Может, эта встреча с грозой с самого начала была в планах Пастыря Туч Эрроса, кто же знает?

Может, всадник, сам не отдавая отчета себе в том, отчаянный зов о помощи сплавил с собственной магией, вложил в него силу и волю, желая выжить во что бы то ни стало – и кроме того, что смог дозваться учителя, так и божьего слуха тоже достиг тот крик? Кто скажет? Пожалуй, уже никто.

Серебряная искра, ужаленная короткой, злой молнией, падала вниз, как падает кленовое семечко-крылатка – вращаясь и переворачиваясь в потоках воздуха. Скай терял высоту и никак не мог прийти в себя, крылья гнуло и выворачивало, трепало ветром. Наверное, это падение должно было окончиться могучим, страшным ударом о каменистую землю внизу, смять живое серебристое тело, смять тонкие изящные кости и крылья, скомкать, вдавить дракона и всадника друг в друга, превратив в единый ком плоти, крови и боли. Наверное.

Наверное, Саира понимала, метнувшись золотой стрелою в небо, что она не успеет поймать падающих. Наверное, понимал и Силас, в доли секунды успевший взобраться по саириной когтистой длани ей на лопатки, без седла, как в совсем давние годы, держась на своей дро-аргхас5. Они не успевали. Золотой росчерк взмыл вверх – серебряный прянул вниз. Одновременно. Небо, отороченное темной кобальтовой синью грозового фронта, взирало равнодушно на происходящее.

Их разделяли лиги – и если бы Силас умел, он бы рискнул пробить рукотворный колодец прямо сейчас. Но подобное под силу только богам – и сколь не спешил старший всадник, а прибыли они на место уже тогда, когда Скай и Йэстен распростерлись на земле. Живые. Целые. Почти невредимые – если не считать царапин и обугленной местами одежды. Единственное, что пострадало – упряжь и седло Ская; от седла остался каким-то чудом только кусок передней луки, от упряжи – несколько закопченных и оплавленных пряжек. Казалось, что неведомая сила подхватила падающих всадника и дракона в исполинские ладони, и бережно опустила средь зеленого луга, едва примяв пышные травы, густые, душистые и часто прошитые шелковыми стежками цветов.

– Йэстен! – куда как более бесцеремонно сминая травяное покрывало, тут же, рядом, приземлилась Саира, и Силас буквально скатился с ее бока, споткнулся, но все равно метнулся вперед. – Скай!

Схватил ученика за плечо – и обжегся о пряжки куртки, отдернул руку.

– Живые, – подходя ближе, пророкотала Саира. В голове янтарной звучало неподдельное облегчение.

Силас кивнул – он знал это, как и Саира. Но живы – не значит, что им не нужна помощь! Наплевав на ожоги от горячих, как из кузнечного горна, металлических пряжек и клепок, он наскоро осмотрел Йэстена – и, к удивлению своему, заключил, что ученик его совершенно здоров. Только вот в сознание ни его, ни Ская они привести не могли еще добрых две лучины.

– Ильма меня убьет, – сокрушаясь, качал головой Силас.

Это и услышал, очнувшись, Йэстен – и страшно удивился:

– Мама? За что ей тебя убивать, Силас?

– А это ты ей сам расскажешь, – сердито заявил тот, вскинув голову… а потом рассмеялся от облегчения.

Домой добирались медленно – Саира не была уверена до конца, как сказалось на Скае и Йэстене это приключение, и потому не позволила взлетать. Они шли пешком. Встрепанный, пропахший гарью Йэстен нес под мышкой тот самый кусок передней луки седла – извилистый ожог, что оставил на нем удар молнии, явственно складывался в письмена, похожие на буквы старого алфавита, и всадники, не сговариваясь, решили – слишком странно, чтобы быть простым совпадением.

– Я просил помощи Эрроса. Я испугался, учитель. Как никогда в жизни испугался – когда только успел, если подумать, но это так.

– Он тебя услышал, – пожал плечами Силас. – Я услышал тебя тоже, но во мне нет столько силы, чтобы…

– Чтобы спасти нас?

– Да. Я не успел бы. Да что там «бы», я и так не успел, – голос Сласа был спокоен, но от Йэстена не укрылось, что за чувства обуревают наставника. – Боги тебя любят настолько, Тэнно, что прощают даже смертельно опасные глупости.

Йэстен насупился – он понимал, что, устрой ему сейчас Силас взбучку, он не найдет, что возразить по существу. Но ведь гроза на самом деле была далеко! И все же – буквально в четверть лучины она оказалась рядом, затянула едва ли не в самое чрево нарождающейся грозы восходящим воздушным потоком. Запорошила глаза блескучим инеем – пока не стало поздно повернуть, не сообразили. Да и успели ли бы вырваться? А они были чем-то вроде очень крупного куска льда в окружении инеистого крошева – да еще и все эти металлические пряжки, серебряные накладки пояса, клепки на летном снаряжении… Вся сила недозрелого разряда молнии выплеснулась через них.

И не иначе, как в самом деле воля богов, воля Айулан Эрроса оберегла и спасла и всадника, и дракона.

– Значит, моя жизнь теперь – это служение воле Айулан, – подумав, негромко заметил Йэстен.

Силас лишь пожал плечами – у него самого не было сомнений, что ни за чем другим всадники в мир и не приходят. Когда-нибудь Йэстен сам сообразит, что чудесное спасение ничего в этом смысле не изменило. А вот разобраться, отчего на остатках луки седла точно буквы проступили, ему самому хотелось не меньше.

– Я тебя не стану ругать. Я вижу, что ты и сам понимаешь… насколько опасной вышла прогулка, -ловя обожженной ладонью первые тяжелые капли дождя, заметил Силас.

Дождь так и не собрался, впрочем – ушел стороной, ворча громом, прибил скупой горстью тяжелых водяных брызг пыль на дороге, и пролился где-то далеко в горах, в поселениях пастухов, миновав Эклис и побережье.

– Ну так и что там, на седле-то, оказалось в конце концов? И впрямь слова? – поерзал Нере, с сожалением заглядывая в пустой кувшин. Грушевый сидр закончился, и у ребят был еще легкий светлый эль – но что простецкий эль после такого лакомства! У самого Нере, рыбацкого ребенка, денег на сидр из лавки Толстого Уно денег не было никогда, разумеется.

– И впрямь, – Йэстен задумчиво уставился в морскую даль, завершив рассказ. Даже хмель от сидра пригас, казалось – сам от себя не ожидал, что рассказать кому-то будет настолько непросто. – На старокортуанском.

– И что же, так прям и написано – «отправляйся, мол, на Север»? – Рамон недоверчиво прищурился.

– Нет, что ты! – рассмеялся, встряхивая головой, Йэстен. – Совсем нет. На север – это я